Рыцарские истории

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Рыцарские истории » Сезон ураганов » Не святые. Глава четвертая


Не святые. Глава четвертая

Сообщений 21 страница 31 из 31

21

- Странно? Да мне кажется, что я и не жил вовсе до того, как встретил тебя, - прошептал в ответ Амаро, ночной гость, счастливый тем, что оказался гостем долгожданным.  Его переполняла нежность. Не страсть, хотя, казалось бы, время и место были самыми подходящими именно для нее: ночь - лучшая пора для сладострастья, для самых верных и самых приятных доказательств взаимной любви, что только могут предоставить друг другу мужчина и женщина. Но весь облик юной Хосефы дышал невинностью, столь трепетной, что разрушить это чудное виденье Парго не мог. Тем более, что теперь он твердо верил: она, эта чудесная девушка, жемчужина, звезда, упавшая с небес в его ладони, принадлежит ему одному. Путь еще не телом, но сердцем, а это куда важнее. И значит, все еще случится. В свой черед.
- Дай мне наглядеться, на тебя. Ты теперь моя жизнь, Хосефа.
Он не поцеловал ее, не сейчас, не сразу. Сначала просто смотрел, гладил по волосам, распуская и без того слабо затянутую косу до тех пор, пока она не рассыпалась свободно темным потоком шелковистых прядей по спине и плечам девушки. Охнул от восхищения, потом тихо рассмеялся, удивленный собственным ребячеством, и увлек возлюбленную в непроглядную тьму беседки, где ни они не видели мира, ни мир - их.

Любовь - недуг. Моя душа больна
Томительной, неутолимой жаждой.
Того же яда требует она,
Который отравил ее однажды. *
- Расскажи мне о себе, какой ты была в детстве, какой ты себя запомнила. Или хочешь, я расскажу. Или хочешь…
Все звезды с небес, все сокровища земных недр и вод, влюбленные щедры на обещания. Но Амаро не обещал. Они стояли, прижавшись друг к другу, под куполом беседки. И шептали друг другу о каких-то глупостях, счастливо избегая самого важного, разговоров о будущем, что ждет их с наступлением нового дня. Парго рассказывал про Тенерифе, где он вырос, о том, как впервые вышел в море, о нападении пиратов, о том, как ему досталась «Аве Мария».
- И вот теперь я поощряю в своих людях пьянство, распутство и азартные игры, - с улыбкой заключил он, закончив свой рассказ. - Сам ночью спешу к тебе, а бедные гребцы ждут меня в порту и вынуждены коротать время самым недостойным добрых христиан образом. Но мне ничуть их не жаль.

Продолжая улыбаться, Амаро крепче прижал к себе Хосефу и теперь, наконец-то, поцеловал ее. Не так, как в библиотеке, а намного откровеннее, требовательно и настойчиво. Будто мысль о чужом распутстве предавала ему сил для собственной решительности.

*147 сонет Шекспира

22

Темнота беседки скрывала лица, оставляя лишь шепот, дыхание, прикосновения. Хосефа Мария чувствовала на лице жар румянца, но в объятиях Амаро Парго он постепенно сменялся иным жаром. Она словно просыпалась от сна, и разбудил ее он, сорвав с ее губ первый поцелуй, назвав своей любимой, и объятия приватира Парго были сильнее всех законов, которые донна Хосефа затвердила наизусть с детства, сильнее всех заповедей. В доме дона Гаспара никогда не говорили о любви и страсти, но часто твердили о долге... так откуда ей было знать, что любовь так сильна, так сладка?
Заворожено, счастливо она слушала голос своего любимого, который говорил ей о другой жизни, которую она не знала, которая лежала за пределами четко очерченного круга, составляющий весь мир дочери сурового дона Гаспара: дом, церковь, их поместье на плантациях, приемы в таких же домах, среди таких же, как отец и брат, и мачеха... как отличался от них Амаро!

Под ее щекой билось его сердце, а Хосефе казалось — оно стучит у нее в груди.
Когда же Амаро коснулся ее губ...
В первое мгновение девушка готова была испуганно отпрянуть, но потом... потом случилось чудо, и ночь осветилась для нее тысячью огней. Губы Хосефы робко, неумело приоткрылись, отвечая на поцелуй. А он все длился и длился, пока она не отстранилась...
- Прошу тебя, - тихо прошептала она, положив ладонь на грудь приватира, прося этим жестом его о защите от новых, незнакомых доселе, чувств. - Мне кажется, сердце сейчас остановится.
Или, скорее, разорвется. Потому что, хотя невинность говорила «нет», но сама суть расцветающей женственности говорила «да». И если что-то удерживало Хосефу на самом краю страсти, то только страх, естественный страх перед неизведанным, перед тем самым мгновением, когда женщина целиком отдается на волю мужчины. Страх, но не честь, не долг... о них она забыла, вернее, Амаро освободил ее от них своим поцелуем. Ему она принадлежала сейчас не меньше, чем своему знатному имени, а может быть, даже и больше...

Вероятно, сами камни особняка должны были сейчас обрушиться на голову донны де Вальдеспино, презревшей свою женскую честь и семейную гордость, но нет... Дом стоял в темноте ночи, овеваемый легким ветром, сад о чем-то шептался с фонтаном и тот отвечал журчанием... Мирная картина, рай для двух влюбленных. Но Хосефе вдруг стало тревожно, как будто сейчас они с Амаро приоткрыли шкатулку Пандоры... Пронзительно закричала ночная птица, и девушка, испуганно вздрогнув, прижалась к своему возлюбленному.
- Твоя жизнь... ты сказал, что я теперь твоя жизнь... Я так мало знаю о жизни, Амаро! Но клянусь, пока ты любишь меня, твоя Хосефа будет только твоей.
Гордая девушка не обещала «любить вечно» и не требовала таких же обещаний от маэстро Парго. Но чувствовала, что за той чертой, где закончится его любовь, закончится и ее жизнь, ибо одно без другого уже невозможно.

23

Что жизнь. Он ведь даже жизни не мог ей пообещать. Он, так много рассуждавший о свободе и бахвалящийся тем, что сам выбирает, кому служить и кому принадлежать, внезапно осознал, что должен всем и каждому. Королю - за корсарский патент и право именоваться героем, а не грабителем, - он должен кровь, пот, а возможно жизнь и свою, и своих людей. Обществу, - за право быть в него вхожим, - смирение и почтение к традициям, отцу Хосефы, - за его расположение, - полгода плавания в старый свет, полгода разлуки с любимой. Стоит ли говорить ей об этом сейчас? Говорить о том, что уже все решено, они с доном Гаспаром заключили договор, и «Аве Мария» скоро отплывает в Кадис? Наверное, не стоит.
Эта ночь принадлежит только им двоим, и никому более, в ней нет места дневным заботам. И пусть он не знает, что ему делать, какой подвиг совершить, на какое чудо надеяться, чтобы отвоевать для них право быть вместе, этой ночью все будет позабыто. И следующей тоже. И так - до самого отплытия.
-  Я буду любить тебя всегда, Хосефа. Что бы нам ни уготовила судьба, счастливый штиль или злую бурю. Никогда, клянусь тебе, никогда ни она женщина не встанет рядом со мной, не войдет хозяйкой в мой дом. Это место только для тебя. Навсегда.
Такую клятву давала любовь, а не рассудок, но Амаро Парго верил, что так и будет, хоть и не мог предвидеть, не мог предугадать собственного будущего, в котором все именно так и случится.

Не размыкая объятий, они сели на каменную скамью, голова Хосефы Марии доверчиво склонилась на плечо Амаро, а продолженный разговор вновь и вновь мешался с поцелуями и осторожными ласками, но Парго уже знал, что не позволит себе большего. Потому что полгода - это долгий срок. Если не повезет, он может вообще не вернутся. Не стоит делать того, за что потом не сможешь отвечать.

- Тебе надо поспать, любовь моя, - наконец спохватился приватир, обладающий лучшим, чем юная донна, чувством времени. Привычка, пришедшая вместе с опытом мореплавания. - Скоро рассвет. Я опущу тебя. Но только с условием, что ночью грядущей мы увидимся снова.
Любовь самонадеянна и черпает силы в тайных и живительных родниках души, жить ночью, прозябать днем, вот их удел, схожий с уделом ночных бабочек и летучих мышей. Амаро не задумывался, сколько времени они смогут так выдержать. Наверное потому, что знал - это счастье в любом случае не продлится долго.
Еще один поцелуй, еще одно нежное сплетение рук.
- Уходи, беги от меня. Пока я не передумал.
Пока не проснулись слуги, пока не вспыхнуло над Гаваной короткое утро низких широт.
- Беги от меня и возвращайся ко мне. Ночью.

24

Она ушла, лишь один раз оглянувшись на темноту беседки, остановившись на мгновение у фонтана. Ушла, унося на губах поцелуи Амаро Парго, а в сердце  - его обещание.
Любить всегда. Может ли девичье сердце желать большего? И может ли удовольствоваться меньшим? Еще меньше, чем капитан «Аве Марии» она представляла себе, сколько трудностей встанет перед ними, если они решат перенести свою любовь из тайны ночи в свет дня, но все же догадывалась о том, что просто это не будет. Догадывалась, но верила, безраздельно верила тому, в чьих объятиях провела ночь, и вышла в скорое утро словно заново рожденной.
Хосефа Мария думала, что не сможет уснуть – столько мыслей в голове, столько чувств, столько всего, что нужно вспомнить, чтобы не забыть, никогда не забыть! Но стоило ей лечь в постель, как сон пришел в изголовье ее кровати и ласково погладил по темноволосой голове.
«Спи», - шепнул он голосом Амаро Парго. – «Спи крепко, чтобы поскорее прошло утро и день, чтобы поскорее наступила ночь, которую ты так ждешь».

- Хосефа еще не встала? – удивился дон Гаспар, когда семья собралась за трапезой.
- Ей нездоровится, - елейно улыбнулась донна Лоренца. – Бедняжка пошла здоровьем в мать.
- Чепуха! Все мои дети крепки телом и разумом!
- Дон Гонзаго опять услаждал слух окрестных котов серенадами, - хмыкнул Августин.
Дон Вальдеспино нахмурился, отложив салфетку.
- Но Хосефа к нему не вышла?
- Нет.
- Хорошо, - успокоено кивнул дон Гаспар.
- Чего же тут хорошего, мой дорогой супруг? – язвительно осведомилась Лоренца, которой двигала сейчас обычная женская зависть. Хосефе поклонники, серенады, скорое замужество… а ей? Старый муж и приватир Парго, неуловимый и непонятный. – Отдали бы Хосефу за дона Гонзаго, она не становится моложе с каждым днем!
- Моя дочь выйдет замуж в Испании, и довольно об этом… дон Августо, маэстро Парго скоро отплывает в Кадис с нашим грузом. Я хочу, чтобы вы лично проследили за тем, чтобы все было  в порядке. Я не хочу потерять на этом ни медной монеты, ни тюка груза. Вам ясно?
- В Кадис?
- В Кадис?!
Столько разных чувств было в этих восклицаниях…
Росита, освобождённая от наказания и прислуживающая за столом, ядовито улыбнулась, без труда расслышав в голосе донны Лоренцы отчаяние…

…и лишь Хосефа пребывала в блаженном неведении, нежась у себя в спальне, улыбаясь сквозь дрему тому, что ей снилось. А снился ей Амаро Парго, его поцелуи и жаркий шепот: «Любимая».

25

Дон Августо следил за погрузкой отцовских товаров на суда Парго с завидным рвением, управляющие были любезны и предупредительны, грузчики и рабы трудились, несмотря на зной, подгоняемые понуканиями и плетями надсмотрщиков. Сам капитан проявлял к происходящему удивительное равнодушие и непривычно долго дремал днем в часы сиесты, унаследованной испанскими колонистами из Старого света. Первый помощник понимающе улыбался, но вопросов больше не задавал, потому что ответ был очевиден без слов: каждую ночь маэстро проводил где-то на суше, но веселые девицы из портовых кварталов лишь с сожалением пожимали плечами в ответ на вопрос, не к ним ли захаживает славный пират.

в «Даме Фортуне» Мария порой лениво перебирала струны, вспоминая ночь, проведенную с Амаро Парго, и утешала хнычущую Долорес, которую совсем позабыл ее горячий молодой идальго. Вальдеспино-младшему было нынче не до женщин, он наконец то-то, на радость родителю, всерьез озаботился делами плантации, а по ночам мечтал не об объятиях, а о том, как назовет свой будущий корабль. Португальский шлюп по-прежнему оставался на таможне, но Августо уже полагал его своей собственностью, ведь отец дал ему обещание. Огорчало лишь одно - до отплытия Парго в Кадис приз не успеют отремонтировать и переоснастить, но Амаро познакомил будущего капитана с Бласом Мондрагоном, и тот пообещал позаботиться об обучении юноши морским премудростям.
- Уверен, к моему возвращению в Гаване уже будут говорить о вас, - в капитанской каюте Парго угостил Августо ромом и ободряюще хлопнул по плечу, предрекая столь желанную измученному бездействием кабальеро славу. Говорил, улыбался, шутил, но взгляд его оставался отстраненным, потому что все мысли приватира, все его желания и чаяния сосредоточились в эти дни на маленькой тихой беседке в саду у фонтана. А разлука подкрадывалась, как ягуар в сельве, беззвучно, на мягких лапах, все ближе и ближе.

- Я уплываю в Кадис, любовь моя, - однажды, к концу второй недели их ночных свиданий, сказал Амаро Хосефе. Сказал, остановившись у нее за спиной и пряча лицо в темный шелк ее волос, потому что говорить об этом, глядя в лицо возлюбленной, было намного тяжелее, чем вести судно под огонь вражеских пушек. 
Даже если донна Вальдеспино уже знала о скором расставании, то никогда сама не спрашивала, когда закончится их недолгое, бесстыдно украденное у судьбы и всего света счастье.
- Через два дня мы снимаемся с якоря. Пять месяцев плавания… Никто не управится быстрее. Пять месяцев в разлуке с тобой - это страшнее смерти.
Амаро не позволял ей оборачиваться, руки его скользили, лаская шею Хосефы, плечи, грудь, скрытую сейчас одной лишь тонкой сорочкой, поверх которой девушка сама одевала темное распашное платье так, чтобы все это оставалось тайной от горничной, каждый вечер добросовестно разоблачающей свою молодую госпожу ко сну. Сегодня он был настойчивей чем обычно, опасение, что ее чувство может не пережить эту долгую разлуку, подтачивало сдержанность мужчины, как вода точит камень. А возможность связать Хосефу не обещанием, но силой плотской, а не возвышенной любви, была слишком близка, чтобы совсем не задумываться об этом. Тем более, когда чувствуешь, как откликается на твое желание ее грудь под твоей ладонью и понимаешь, что страх скорого расставания мучает не только тебя одного. 
- Твой отец хочет выдать тебя замуж в Испании, - глухо заговорил Амаро, отвлекая самого себя от недостойных мыслей. -  Кроме груза я повезу его письмо к вашим родственникам в Мадриде. Но обещаю тебе, что бы они ни ответили, дон Гаспар никогда об этом не узнает. Я согласился только потому, чтобы он не спешил подыскивать тебе жениха тут, в Гаване.  А когда я вернусь… Если ты дождешься меня, любовь моя, клянусь, я найду способ сделать так, чтобы мы были вместе!

26

Когда донна Хосефа узнала о предстоящей разлуке? Неделю назад, или около того, в разговоре с мачехой. Отец и брат нынче мало времени проводили с ними, занятые неведомыми заботами, впрочем, теперь девушка знала, что это за заботы…
- Полгода… подумать только, Хосефа. Полгода в море!
В голосе донны Лоренцы помимо воли сквозило отчаяние. Она бы уже и отказалась от этой горячечной мечты – маэстро Парго – но он приходит к ней во сне каждую ночь! Касается, дерзко и властно, так, что у нее нет ни сил, ни желания противится, а потом… потом… Потом донна Лоренца во сне переживала то, в чем Господь по своей неоправданной суровости отказал ей в супружестве. И об эти сны разбивался весь ее здравый смысл, все намерения выбросить из головы Амаро Парго.
- Что вы сказали? – рассеяно переспросила Хосефа, вышивая розу, которой суждено было бесконечно цвести на льняном полотне.
- Да вы не слушаете меня, Хосефа! Я говорила о приватире Парго, который отбудет с грузом с плантаций дона Гаспара и вернется только через полгода… если вообще вернется, - мстительно добавила она, растравляя свою тайную рану.
Серебряная игла соскользнула с канвы и глубоко вошла в ладонь Хосефы. У белой розы, символа чистоты, появились алые лепестки…
Остаток дня она металась, не зная, что спросить у своего возлюбленного ночью, когда они встретятся, что ему сказать… Упрекать? Но в чем? Просить? Но что?
И промолчала. Только отвечала на его поцелуи с невиданной ранее смелостью, порожденной скорым расставанием…

Эта ночь была прекрасна, и эта ночь должна была стать одной из последних перед их долгой разлукой. Все прочие будут лишь мучить, изводить воспоминаниями, все прочие будут орошены слезами и осенены молитвами…
- Я знаю, - тихо прошептала она в ответ. – Мачеха рассказала мне… храни тебя Господь, любимый, ради меня. Ради того, чтобы я снова увидела тебя.
Какое еще благословение могла ему дать Хосефа? Только свою любовь. Только свою верность. И жаркое дыхание этой ночи, обволакивающее их, как черный шелковый плащ…
Ночь вокруг них, ночь в ее крови, и руки Амаро, более настойчивые, чем раньше… Девушка знала, что должна его остановить, как знала, с самой их первой встречи, что не должна, не смеет… И не могла. Под лаской этих рук ее любовь сгустилась до страсти, свернулась коварной змеей возле сердца, медленно впрыскивая свой яд.
- Я дождусь тебя… - из уст донны Хосефы вырвался тихий стон, признание души, признание тела и того, что они находятся в согласии друг с другом. – Дождусь, любимый мой. И никого не назову своим мужем, кроме тебя, клянусь.
Скорее уж она уйдет в монастырь.
Голова кружилась, сердце трепетало, стучало в ладонь приватира. Стучало для него и ради него. Но девичий стыд не вовсе был принесен в жертву этой ночи, и дочь дона Гаспара сделала попытку высвободиться из рук Амаро Парго.
- Прошу тебя... - взмолилась она.
И когда женщина просит отпустить, она просит не отпускать...

27

Она была так близко и клялась в вечной любви с такой искренностью, что Амаро пьянел от огня, вскипающего в крови, вернее, чем от вина. Не слушать то, о чем умоляет стыдливость, довериться зову плоти, не отпускать…
Перед глазами его внезапно встала странная и страшная картина: косые плети дождя, связавшие небо и воду, обрывки парусов на задевающей край облаков мачте, черные волны, перехлестывающие через палубу, люди, отчаянно цепляющиеся за все, что оказывается пол рукой, чтобы удержаться не на ногах даже, а на скользких от воды досках, не сделаться добычей разбушевавшейся стихии, сорванная штормом пушка, разбивающая фальшборт и уносящаяся в морскую пучину, жадный зев урагана, грозящий пожрать все и всякого. Пират сам не мог поверить, что способен думать обо всем этом, сжимая в объятьях самую желанную женщину на свете. Но что если он… не вернется? Больше никогда не вернется в Гавану. Не потому, что не хочет, а потому, что не сможет. Долгое и опасное плавание. Война. А он всего лишь человек. Он будет защищать свою жизнь, насколько это возможно. Но иногда этого мало.
Можно ли, позволительно ли дать волю своим желаниям, оставить на память Хосефе Марии одну единственную ночь, способную разом перечеркнуть все ее будущее. Нравы в благородных семьях строги, фамильная честь священна, церковь безжалостна, а мужчины требовательны к невинности невест.
Он страстно ее желает, она вот-вот уступит, до рассвета они будут счастливы. А потом?
- Ах, любовь моя, что же ты со мной делаешь. Или это я просто мучаю сам себя, - простонал мужчина, размыкая объятия.
Не переступив запретную черту, ей будет проще его ждать. И легче забыть, если дождаться окажется не суждено.
Развернув Хосефу лицом к себе, он осторожно поцеловал девушку в губы. А потом, совсем уже целомудренно, - в лоб. И улыбнулся настигшему его воспоминанию.
- Помнишь нашу первую встречу в Иглесия де Нуестра? Тогда ты сказала, что я кощунствую, прося у тебя благословения. А сейчас все иначе. Я люблю тебя, Хосефа. Ты даже не представляешь себе, как сильно я тебя люблю.

А потом было утро, день и ночь, в которую он не смог отправиться на берег, потому что дел было еще много, а времени на них почти не оставалось. К тому же пришлось отпустить веселиться большую часть команды, они, молодые мужчины накануне долгого и опасного плавания, имели на то право.
В Гавану отправился и Хосе, перед тем, как садиться в лодку, отвел капитана в сторону, спросил осторожно:
- Вы правда развлекались не с женой дона Гаспара все это время, маэстро?
- Правда. Зацепила она тебя, дружище?
- Красивая женщина. Породистая. И несчастная. Вы бы видели, какие глаза у нее были, когда она про вас спрашивала…
- Мне жаль, но я люблю другую.
Непривычно было слышать слово «люблю» из уст приватира Парго.
Хосе хотел бы порадоваться за своего капитана, но не мог. Все зло на свете от любви, а уж моряку и вовсе опасно сердцем привязываться к берегу. Вот он, конечно же, ничуть не любит ту донну в алом шелке, но и позабыть ее не может.

На вечернюю мессу семейство Вальдеспино отправилось в собор святого Христофора. На этом настоял дон Гаспар, на этот раз даже он готов был просить Господа за успех плавания маэстро Парго. Просить не за этого выскочку, разумеется. Но за свой груз и ту прибыль, что он надеялся получить. Просить за весточку из Мадрида, которая решит судьбу его дочери.
На выходе из собора в юбки донны Лоренцы вцепился какой-то оборванный негритенок, заскулил, выпрашивая подаяние, и мимоходом сунул в руку женщине сложенную в маленький треугольник записку.
- Спасенья нет от этого сброда! - ярился дон Гаспар, и вездесущий дон Гонзаго, выскочивший из толпы, как черт из табакерки, вторил в этой неприязни плантатору, в котором видел уже своего тестя. И по этому поводу, стоя перед святыми ликами, просил их, чтобы и пират Парго, и оба его корабля, сгинули вместе со всем своим грузом, хоть в пучине, хоть под огнем английских пушек. И тогда сеньор Вальдеспино, наконец, отдаст ему свою дочь.

28

Дочь дона Гаспара в этот вечер была грустна и бледна. Эти ночи в саду, поцелуи, объятия, ласки, которые становились все смелее, одарили Хосефу знанием запретной любви, и от этого знания в глазах ее появился особенный блеск, а в сердце только одно стремление – любить и быть любимой Амаро. Их встречи, их признания – это было настолько прекрасно, что донна Хосефа никак не могла поверить что это и есть тот самый грех, которым ее пугали, что они губят свои души… Как  это возможно, если ее душа пела, когда Амаро говорил с ней, смотрел на нее, улыбался ей? Но если? Если вдруг… Стоя на коленях, умоляюще глядя на гипсовые статуи святых, Хосефа Мария горячо молилась, прося у пречистой девы милости – возвращения любимого. И цепенела от ужаса, представляя себе долгие месяцы без него, без весточки о нем… и боялась, что тот самый грех, которого она не понимает, но который совершает, погубит его! За себя она не боялась, только бы он жил. Только бы вернулся живым. И пальцы с силой сжимали горячие бусины четок, тех самых, которые она потеряла, а он нашел…

А дон Гонзаго, сумевший занять место неподалеку от семейства дона Гаспара, с удовольствием представлял себе эту холодную и набожную красавицу в роли своей жены. Ее служанка, Росита, уверила своего почтенного любовника, что ее госпожа никого не любит, да и слова-то такого не знает. Невинна душой и телом. И это было хорошо, правильно, и это нравилось плантатору. Жена должна быть красива, родовита, плодовита и с приданным. Все прочее можно получить от рабынь или шлюх.
- Этот маленький негодяй не толкнул вас, донна Лоренца? – рыцарски спросил дон Гонзаго у мачехи своей (как он надеялся) будущей жены), когда они вышли из церкви.
- Нет, нет, все хорошо, - натянуто улыбнулась донна, сжимая в руке клочок бумаги.
Записка. Любовная записка от Амаро Парго. Разумеется, она еще не видела ни строчки, но сердце подсказывало ей – это он.
Что там, на бумаге? Признание, прощание, обещание новой встречи? Слова любви и желания? Что?
И на губах помимо воли расцветала улыбка. Счастливая. Торжествующая.
Он не смог устоять перед ней, не смог!

Но Купидон, это жестокое божество, испытывало Лоренцу не только желанием, но и терпением.  Сначала муж завел какой-то бесконечный разговор с доном Гонзаго о ценах на сахарный тростник, потом ей пришлось делить носилки с падчерицей. Не читать же записку на глазах у Хосефы! Рабы несли паланкин невыносимо долго, невыносимо медленно, потому что, видите ли, вечер был так хорош, что грех спешить домой. И в другое время Лоренца была бы рада не спешить домой, но не сегодня!
И только оказавшись в уединении своей спальни, выгнав служанку, она прочла записку. Рука, украшенная кольцами первой донны Вальдеспино, взлетела вверх, чтобы заглушить невольный крик радости.
Он назначал ей свидание. Сегодня ночью. Неподалеку в комнате над таверной. Больше ничего, но больше ничего и не нужно было, остальное Лоренца додумала сама. И любовь, которой снедаем Амаро Парго, и желание, которое его терзает, и их счастье, потому что, разумеется, эта встреча будет первой, но не последней. Все, что для этого теперь нужно это ночь – и осторожность.

Ночь пришла в свое время, хотя измученной Лоренце и казалось, что дом никак не хочет уснуть. Но, наконец все затихли. Погас свет в спальне мужа – заботливая супруга не забыла поставить ему к постели графин с вином – для крепкого сна. Уснул пасынок и окна Хосефы погасли… Крадучись, Лоренца вышла в сад, накинув на лицо и плечи густую черную мантилью. Отперла калитку своим ключом, удивившись мимолетно тому, как хорошо скользит он в замке, и выскользнула на улицу. Было страшно… но никакой страх не удержал бы Лоренцу сегодня в холодной постели. Ее ждал Амаро Парго!
Улицы были пусты, только один раз ей пришлось затаиться. У таверны, под фонарем, стояли двое и смеялись. Лоренца кусала губы от досады, но не выходила из густой тени стены, увитой плющом, пока двое гуляк не ушли. Тогда, подобрав юбки, она взбежала по лестнице и постучалась в заветную дверь.
- Это я, Лоренца, - прошептала она, трепеща и ликуя на пороге исполнения всех своих желаний.
А что ей было желать в постылом супружестве? Только любви.

29

Дверь скрипнула, отворяясь, в комнате было темно, ставни закрыты, а свечи, если они и имелись, потушены.
- Закройте глаза и входите, - мужской шепот скользнул в уши донны Лоренцы долгожданным обещанием, но сам говорящий оставался невидимым. Сеньора Вальдеспино понимала, что он стоит за дверью, совсем рядом. И покорно шагнула вовнутрь, опуская ресницы.
Узнала ли она голос? Непросто узнать его, если с тобой говорят шепотом. Но предположить, чтобы тут, в этой комнате, ее ждал кто-то иной, а не Парго, распаленная долгим ожиданием и собственным воображением супруга дона Гаспара не могла.
А Хосе не хватало воображения даже представить, что с ним будет, когда гостья поймет, кто и как ее обманул. Но он готов был рискнуть. Потому что завтра на рассвете он уйдет в море. А потом… Кто знает, что будет потом.
И потому, едва женщина вошла в комнату, пока она еще не опомнилась, не раскрыла глаз, не почувствовала лжи, не разгневалась и еще десятки всевозможных «не», что мог предположить молодой моряк, он властно толкнул ее лицом к стене, всем телом прижимая к теплой беленой глине, жадно скользнул руками по горячим бедрам, задирая шелковые юбки.
Он знает, чего она хочет. Видел в ее глазах там, на приеме. Знает, и от кого она этого хочет. Что ж, он не Амаро. Но разве он не мужчина, разве он хуже? Кто так решил?
Сеньора тихо охнула, но не сопротивлялась, и Хосе взял ее, почти не лаская, грубовато и жадно. Он не представлял себе, как обходится с «алой розой» ее муж, но у первого помощника с «Аве Марии» было два несомненных преимущества перед старым плантатором. Возраст и желание. Сейчас он не исполнял супружеский, либо какой либо иной долг. Он желал эту женщину, хотел давно и страстно. И сегодня он получит свое. Заставит ее стонать, кричать от удовольствия, и, быть может, простить ему то, что он не приватир Парго.

Амаро, возможно, стоило позавидовать другу, идущему в своей страсти напролом там, где влюбленные, по обыкновению мучают себя и друг друга. Вот и сейчас он думал, что это даже хорошо, что они расстанутся, не простившись. И что все слезы, отложенные на последнюю ночь его возлюбленной, так и не будут пролиты. А может, она не стала бы плакать? Теперь он этого не узнает. Так лучше.
В задумчивости капитан Парго стоял на носу корабля и глядел на огни Гаваны. Вот она, та единственная его женщина на следующие полгода. Его судно, «Аве Мария». Она нуждается а нем не меньше, чем та, другая. Его люди нуждаются в нем.
Все правильно, все верно, но тоска не отпускала, душа его, как лодочка, раскачивалась на лунной дорожке и не находила желанной гавани.
«Я буду смотреть на Луну и думать  о тебе, Хосефа. Ты будешь смотреть на Луну и думать обо мне. В любом уголке земли, где мы сможем увидеть лунный лик, мы будем связаны с тобой, неразрывно и навечно».

30

Откровенная бесцеремонность любовника отозвалась в теле Лоренцы сладкой дрожью, от которой ослабели колени, и она только жалобно ахнула, прижавшись щекой к стене. Не протестуя, не пытаясь прибегнуть к обычным женским уловкам: заявить о своей добродетели, чтобы и его победа и ее поражение были слаще… Она слишком долго этого ждала. Мужчину, а не равнодушного старика. Страстного, горячего, властного.
Это было воистину сладкое падение в пучину греха. Каждый раз, когда она пыталась повернуть голову, ее любовник усиливал напор, и Лоренца быстро сдалась, приняв правила этой игры. Двое, в темноте, в тишине, если не считать ее всхлипов и его тяжёлого дыхания. И больше никого во всем мире.
Когда все закончилось, Лоренцу охватила такая восхитительная слабость, что если бы не тело мужчины – жесткое, горячее, по-прежнему прижимающее ее к стене, она бы, наверное, осела на пол.
«Значит, вот как это бывает…» - пронеслось у нее в голове.
Сердце никак не хотело успокоиться, билось часто и ликующе.
- Здесь найдется вино? – тихо, с хриплым смешком спросила она, ничем не напоминая сейчас злую и надменную супругу дона де Вальдеспино.
И, змеей повернувшись в руках мужчины, оказалась с ним лицом к лицу, и сама же не удержалась от поцелуя, долгого, благодарного, полного обещаний, ибо нет никого щедрее на любовные ласки, чем благодарная женщина.
- Я почти без сил…
Шепот повис в темноте, потому что именно в это мгновение донна Лоренца поняла, что рядом с ней не Амаро Парго. Ночь  скрывает многое, но все же не все…
Женщина отпрянула в испуге, прижалась спиной к стене, пытаясь понять  что это – грубая шутка? Месть? Или…
- Кто вы? Я… я знаю вас!
Тело, еще не остывшее от наслаждений, напомнило женщине, что кем бы ни был ее любовник, пусть даже он не Амаро Парго, он дал ей то, чего она желала давно, и что отчаялась получить… так какая разница? Эта ночь больше не повториться, так отчего бы не взять от нее все?
Рука женщины скользнула задумчиво по груди Хосе, с внезапной смелостью – по бедрам. Он был молод, силен, он ее хотел…  Пальцы донны Лоренцы (это приятное чувство тайного греха) начали ласкать плоть моряка. Жены старых мужей умеют многое, ведь им приходится распалять страсть из весьма слабой искры…
- Что ж, мы оба знаем, что я обманулась… но я даю вам шанс заслужить мое прощение.
Взяв Хосе за руку, донна Лоренца подвела его к постели, села на край, приподняв юбки  и бесстыдно обнажив белые бедра.
До рассвета еще есть время.

До рассвета Хосефа молилась. Это все, что она могла, это все, что ей оставалось, кроме слез, но гордая девушка не позволяла себе плакать. Слезы не сохранят ее Амаро от бед. Слезы не придадут ему сил… поэтому плакать она будет от радости, когда он к ней вернется.
- Вернись ко мне, любовь моя, - тихо прошептала она в темноту ночи, ночи, которая стала началом их разлуки. – Вернись, прошу тебя. Без тебя меня нет.

31

- Я поеду взгляну, как отплывают суда маэстро Парго, - на следующее утро предупредил отца дон Августо. Донна Лоренца не спустилась к завтраку, но ни мужа, ни пасынка это не волновало, все мысли мужчин вертелись вокруг приватира Парго и его вояжа в Кадис. Как и мысли женщин, впрочем. Только ими они делиться не спешили.
Лоренца, будто сытая кошка, сидела на постели, блаженно жмурясь, покуда служанки причесывали ее. И никому было невдомек, что госпожа только час, как вернулась в эту постель, что тело ее все еще помнит негу щедро утоленной страсти, а разум жалеет только об одном: она слишком долго была верной женой. А еще о том, что ночной ее любовник все же оказался не Амаро. Причудлива душа женщины. Сильно в ней желание получить то, что она возжелала. И жаркие объятья Хосе не потушили опасного огня в сердце супруги плантатора, они лишь еще больше распалили его.
«Маэстро Парго любит только море и свою «Аве Марию», - сказал молодой моряк, лаская ее. Но кто, как ни женщина, вернее всего различит фальшь в словах мужчины.
«Придет срок, и я все узнаю, - решила сеньора. - За полгода плавания любой истоскуется по женской ласке. И если у Амаро есть в Гаване другая женщина, моя соперница, то, вернувшись, он первым делом помчится к ней. А если нет, рано или поздно, придет ко мне».

Тропические широты не знали времен года, привычных Старому свету. Тут жили сезонами: сухой сезон, сезон дождей, сезон ветров, сезон ураганов. Парго отправлялся в море в разгар сезона ураганов, когда моряки предпочитали держаться портов и побережий, а испанские серебряные флотилии и вовсе стояли в Веракрусе и Картахене и дожидались более подходящей погоды, чтобы отправиться в путь. Рисковый выбор, но и англичане, извечные морские враги испанцев, поостерегутся сейчас охотиться в Атлантике, не ожидая богатой добычи, но опасаясь шквалов.  Значит, у него будет больше шансов разминуться с угрозой вооруженной стычки, потому что на этот раз он не пират, а честный торговец. Рисковать грузом Вальдеспино Амаро не хотелось. Как и рисковать всей сомнительной благосклонностью плантатора. Вот только никак не понять было, как он собирается исполнять обещание, данное Хосефе. Как ему добиться того, чтобы они были вместе. Что ж, полгода на раздумье - серьезный срок.
Утром ветер выдался свежим и попутным, видение страшного шторма, настигшее маэстро Парго во время прощания с возлюбленной, уже изгладилось из его памяти, так что самое начало плавания можно бы полагать удачным. Тяжело груженая «Аве Мария» шла, глубоко зарываясь носом в волну, люди выглядели бодрыми и отдохнувшими, плата им была обещана щедрая, а у многих в Испании и Тенерифе оставались еще и семьи. Так что там, где капитан страдал в предчувствии долгой разлуки, многие рассчитывали на долгожданные встречи с близкими. Да и он сам… Сестры, братья, отец. Через два месяца он увидит их всех, и даже будет иметь возможность задуматься о том доме, в котором приведет свою женщину. Потому что в Гаване… Гавану им с Хосефой наверняка придется оставить. Оставить, чтобы больше никогда туда не возвращаться…

\Эпизод завершен\


Вы здесь » Рыцарские истории » Сезон ураганов » Не святые. Глава четвертая