Рыцарские истории

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Рыцарские истории » Сезон ураганов » Не святые. Глава третья


Не святые. Глава третья

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Продолжение истории

Глава первая
Глава вторая

2

За оставшийся день и последовавшую за ним ночь Хосефа несколько раз меняла свое решение, и сама же страдала от этого. Проворочавшись без сна и задремав на утро, она проснулась от испуга, что уже полдень, что Амаро Парго ждал ее, а она не пришла. И только уверения Розиты, что час ранний, успокоили дочь дона Гаспара. Но этот испуг сказал ей самой о себе гораздо больше, чем все ночные размышления. Она пойдет в Иглесиа де Нуэстро. А дальше… все в руках божьих.
Решившись, донна Хосефа немного успокоилась и смогла поразмыслить над тем, как ей избавится от служанки. Росита всегда и всюду сопровождала ее. Оставить ее дома – не избежать вопросов, и как она объяснит свой внезапный каприз?
А донна Лоренца не сводила с нее глаз. Что-то заподозрила или боялась, что она пожалуется отцу на слишком вольное поведение мачехи?

- Росита, я хотела заказать свечи для церкви, и совсем позабыла.
Хосефа уже садилась в носилки, молясь про себя, чтобы у мачехи или брата не случился внезапный приступ благочестия. Но они закрылись в кабинете отца, обсуждая дела земные, предоставив молиться богу донне Хосефе.
- Так давайте я схожу, пока вы будете молиться, госпожа, - радостно спохватилась мулатка, которой куда как радостнее было кокетничать в лавке с хозяином и его подмастерьем, чем протирать коленками молитвенную скамью.
- Сходи, пожалуй, - кивнула дочь дона Гаспара.
Если бы Росита знала… но откуда ей было знать? Она-то была уверенна, что следить нужно за донной Лоренцой. Та как раз доказывала сейчас мужу, что приватир Парго ниспослан им, не иначе, как самим господом богом и всеми его святыми, и нельзя упускать такую возможность. Скорее всего, напрасно старается, закончится все очередной ссорой отца и сына, и вечером дон Августо опять уйдет из дома…

Донна Хосефа же не думала о брате, отце или мачехе. В ее сердце бушевала буря – куда до нее той, что случается на море. Ее то возносило на вершину ослепительной радости от мысли что скоро, совсем скоро она увидит Амаро Парго, то бросало в бездну отчаяния… Что сказать ему? О чем умолчать? Как держать себя с ним? И не у кого спросить совета.
И вот уже порог церкви, вот уже жар полудня сменяется прохладой и полумраком, и в этом полумраке Хосефа нашла взглядом того, кто был виновником ее сегодняшней бессонницы. Но середечные раны лучше всего залечивают те, кто их нам нанес…

3

Она пришла.
Она пришла одна!
На этот раз донну Хосефу Марию не сопровождала служанка, что было само по себе делом неслыханным. И сердце Амаро томительно сжалось, когда он предположил, что наперсница сеньориты, та самая вечно следующая за ней тенью мулатка, на этот раз сделалась жертвой того, что принято называть женскими уловками. Каким-то непостижимым образом Хосефа избавилась от нее, и избавилась не просто так. А… ради него?
То есть, ради своего спокойствия, конечно же. Из-за внутренней готовности совершить нечто предосудительное.
Душа приватира Парго возликовала, потому что и он сам давно был готов к любым безрассудствам.

Девушка, мгновение помедлив, подошла к чаше со святой водой, этот ритуал был обязательным, привычным и неизменным. Пальцы ее коснулись воды, и мужская ладонь серебристой рыбкой скользнула следом. В этом сосуде безусловной божественной святости руки их соприкоснулись, и Амаро готов был поклясться, что на него действительно снизошла благодать. Правда, далеко не божественная, а, вероятно, та самая, из-за которой Адама выставили из Рая.
Не довольствуясь малым и дозволенным, - не существует в природе такого влюбленного, что не желает большего, сколько бы не получил только что, - приватир сжал тонкое запястье донны Хосефы, неосознанно лаская пальцами ту, самую нежную и чувствительную его часть, где биение сердца подступает ближе всего к коже.

- Служба еще не началась. Прошу вас, пойдемте со мной, Хосефа.

4

Как много могут сказать прикосновения, даже такие краткие, и сколько их помнила святая вода? Помнила, и хранила тайну. Руки донны Хосефы и Амаро Парго соприкоснулись в благостной прохладе, и девушка почувствовала, как огонь, пылающий в глазах приватира, через это прикосновение нашел себе дорогу в ее сердце. Но все же не так легко было добровольно покинуть клетку из невинности, запретов и обычаев, в которых она росла, и на его просьбу дочь дона Гаспара ответила не сразу. Она замерла в растерянности, бросая испуганный взгляд на статую Девы Марии, которой она так часто молилась, ожидая от нее материнского совета… или благословения. Но что могла знать Непорочная о страсти, которая сжигает дотла каждого, кто приблизится к этому огню? Ничего. Холодный камень вечно холоден, а Хосефа чувствовала, как горит ее лицо, ладонь – там, где к ней прикоснулись пальцы маэстро Парго…
И она решилась.
- Идемте… но к окончанию мессы мне нужно вернуться, - прошептала она.
Если ее кто-нибудь узнает… Если отец узнает… Но Хосефа не хотела сейчас думать об этом. Она должна спросить Амаро. Понять… Ей нужно очень многое понять и узнать, потому что гордая дочь дона Гаспара обнаружила себя на пороге нового, неизведанного мира. И капитан «Аве Марии» звал ее туда, звал за собой…

Но пока что он увел ее в маленький садик за церковью, переходящий в старое кладбище. Серые плиты беззвучно шептали имена почивших, но Хосефа сейчас была полна жизни, что ей голоса мертвых?
Она остановилась возле апельсинового дерева, дававшего скудную тень, драгоценную, в этот жаркий полдень. Отвернула лицо от приватира, не решаясь взглянуть ему в глаза.
- Вы хотели встречи со мной, и я пришла, - тихо проговорила она. – Но я не знаю, поступила ли я правильно. Я… я ничего не знаю. Вы говорили со мной вчера а потом я увидела вас и мою мачеху… так близко! Что это? Скажите мне Амаро. Сами скажите, и скажите, могу ли я  вам верить.
Впервые она назвала его по имени. И оно скользнуло по губам горячим шелком, медом, вином, нежнейшей из ласк, от которых неистово забилось сердце молодой девушки. Амаро…

5

Кладбище - лучшее напоминание о том, сколь быстротечна жизнь людская. Но если для кого-то это повод задуматься о бренности всего сущего, то приватиру Парго сейчас казалось, что из-под каждой могильной плиты возносится к нему жаркий шепот: Живи! Живи, пока можешь. Наслаждайся тем, что имеешь. Покуда не окажешься под хладным камнем с собственным именем или на дне морском пищей для гадов морских.

- Донна Лоренца… Это был… отвлекающий маневр.
Не слишком верные слова, но достаточно отражающие суть происходящего.
- Хосефа, я прекрасно понимаю, как мало прав я имею на вас. Как много глаз устремлено на вас, как много - на меня. И пускай эти глаза видят, что угодно, а люди думают, что угодно. Главное, чтобы они не видели правды. Правды, которая все погубит.
«И в чем же эта правда, Амаро Родригес Фелипе-и-Техера-Мачадо? - спросил он сам себя. - В чем она?
Мудрец Лопе ле Вега знал ответ на этот вопрос.

Утратить разум, сделаться больным,
живым и мертвым стать одновременно,
хмельным и трезвым, кротким и надменным,
скупым и щедрым, лживым и прямым;
все позабыв, жить именем одним,
быть нежным, грубым, яростным, смиренным,
веселым, грустным, скрытным, откровенным,
ревнивым, безучастным, добрым, злым;
в обман поверив, истины страшиться,
пить горький яд, приняв его за мед,
несчастья ради, счастьем поступиться,
считать блаженством рая адский гнет:
все это значит — в женщину влюбиться,
кто испытал любовь, меня поймет.

Но понимание никак не облегчало участи влюбленного мужчины.

- Я благодарен вам за то, что вы пришли сюда. После того, что увидели на мостике «Аве Марии», - продолжал говорить Амаро, и рука его вновь устремилась к девичьей руке. Прикосновение соединяло их, как мост соединяет берега одной реки, как пролив соединяет океаны, а рассвет - ночь и день. 
- И благодарен за возможность объясниться. Но неужели вас так огорчило увиденное? - спросил он вкрадчиво. - Что вы сразу же утратили веру в мои слова?

6

- Да, очень огорчило, - безыскусно призналась Хосефа, сама не понимая сколь во многом она этими словами признается.
Ладонь Амаро Парго накрыла ее пальцы, стирая этим прикосновением горечь всех подозрений. Не может лгать тот, кто прикасается к ней с такой нежностью.
Девушка, наконец, подняла на него взгляд. В темных, истинно испанских глазах не было кокетства, не было обещаний и недосказанности, была строгая простота… и вера.
- Когда вы ушли, мне казалось весь мир – это солнце и море, весь мир это вы, а потом я увидела вас с донной Лоренцой и словно ночь наступила. И это правда…

Донна Хосефа искала на лице приватира ответ – что с ней? Неужели вот эта лихорадка в крови и есть – любовь? Эта тоска и это ликование? Если так, то это страшно, потому что нет силы несокрушимее.
Ей хотелось попросить – не надо больше таких маневров, но лишь вздохнула, позволив руке выразить то, что чувствовало сердце. Прикосновение может сказать так много… Неумелое, робкое. Первая ласка, которую дозволяет себе еще невинное сердце.

- А вы? Вы, Амаро, хотите, чтобы я верила вам?
Другая бы спросила о другом. Любите ли вы меня? На что вы готовы для меня, ради моей благосклонности? Гордое сердце Хосефы такого не признавало. Зачем спрашивать? Зачем торговаться? Если он вверяет ей свое сердце, то она вверит ему свое.
Голова кружилась, было и страшно, и вольно… словно они вдвоем стояли над пропастью и готовились упасть вниз, и либо взлететь, либо разбиться о скалы. Но – вместе.

7

- Невинность и искренность - сокрушительная сила. Раньше Амаро никогда не задумывался о том, насколько сокрушительная. Кокетство - всегда игра, увлекательная и захватывающая, соблазнение - и наука, и искусство. Но когда женщина смотрит на тебя так, когда она еще не знает притворства, когда ты первый, кому она готова поверить и довериться, горе тебе, если ты ее обманешь.

- Со дня нашей первой встречи я только об этом и молю Небеса. О том, чтобы они внушили вам веру в меня. Я желаю этого всем сердцем. Я…
Он вздрогнул, потому что где-то над самой их головой звонарь ударил в колокол, возвещая наступление полудня. И звон этот пролился на землю тягучим расплавленным серебром, вбирая в себя и поглощая все прочие «мирские» звуки.
- Месса начинается, - прошептал Парго. И едва не добавил: «Черт бы ее побрал».

Удивительно, что порой происходит со временем. То оно тянется, разморенное тропическим зноем, и нет конца каждому получасу. Но иногда вдруг срывается в карьер, пара взглядов, пара вздохов, и нет его, истекло, все вышло.
Капитан осторожно поднес к губам нежную ладонь своей возлюбленной.
- Завтра я ухожу в плавание, Хосефа. Несколько дней, неделя, быть может, две. Надеюсь, ваш отец не успеет выдать вас замуж до моего возвращения…
А ведь однажды это случится.
Господи, и что тогда им делать?
- Прошу вас, вспоминайте обо мне. Хотя бы иногда. Моряки чаще возвращаются, когда их ждут на берегу. Море… оно каким-то образом знает об этом.

8

Колокольный звон плыл в густом, знойном воздухе, созывая верующих вознестись душой к Господу, но у них, обретших убежище в тихом церковном саду, под невидимым покровительством уже отошедших душ, была своя месса. И те, кто жил и любил когда-то, помогли влюбленным, в память о том, что бог есть любовь…  Никто не пришел в этот укромный уголок. Никто не потревожил Амаро Парго и донну Хосефу.
Девичья ладонь затрепетала под осторожным поцелуем капитана.
- Я буду думать о вас каждое мгновение, Амаро, - тихо пообещала Хосефа. - И днем и ночью. Я буду просить небо о том, чтобы Господь благой и всемогущий вернул вас живым и невредимым и чтобы мы снова могли встретиться. Я буду ждать. Всегда.
Всегда… Удивительное слово. Чем старше ты становишься, тем реже произносишь его, понимая, что нет в мире ничего постоянного, ни счастья, ни любви. Но Хосефа была еще так молода. И верила что вот эта любовь, зародившаяся в ее сердце, она навсегда, она будет жить вечно. Высохнут моря и рухнут горы, но их любовь пребудет всегда.
Что ж, бывает и так, хотя и очень редко.

- Я не буду просить вас беречь себя.
Тонкие пальцы робко, несмело переплелись с сильными пальцами приватира, словно и  вверяя себя его силе и стремясь стать ее частью…
- Говорят, нельзя просить мужчин беречь себя, это приносит несчастье. Но вы будете помнить о том, что я жду вас, Амаро?
Солнце медленно но неуклонно ползло по небосводу… в каменных стенах Иглесиа де Нуэстра время отмерялось шорохом страниц, бусинами четок, каплями воска, словами молитв… здесь – взглядами и словами, но больше взглядами – выразить словами то, что у тебя на сердце так тяжело, тем паче, что главное они уже сказали друг другу.

Когда месса закончилась и богомольцы потекли из серой прохлады в золотой зной, донна Хосефа, прошептав слова прощания, тоже ушла… знал бы Амаро Парго, как тяжек ей был каждый шаг, что разделял их!
Слуги, заприметив госпожу, поторопились с носилками. Роситы нигде не было видно, но дочь дона Гаспара уже и думать забыла о служанке…
- Какая невероятная удача! Донна Хосефа! Мое нижайшее почтение.
Хосефа обернулась.
- Дон Гонзаго…
- Вы были на мессе? Здесь?
Дон Дон Гонзаго Рецио де Куэндо-и-Зальдавар окинул взглядом скромную церквушку.
- Жаль, я не знал этого раньше. Теперь я не пропущу здесь ни одной мессы в надежде увидеть вас, донна Хосефа. Окажите мне честь, позвольте проводить вас домой.
- Благодарю вас, но не нужно.
Те взгляды, что раньше скользили по ней, как по гладкому холодному фарфору, скользили, не задевая и не тревожа, нынче были противны Хосефе. От них хотелось спрятаться за занавески носилок, за черное кружево мантильи, за холодную надменность…  То живое и горячее, что жило в ней, отзывалось лишь на Амаро Парго, только на него.
Дон Дон Гонзаго Рецио де Куэндо-и-Зальдавар усмехнулся, подкрутив усы, ничуть не огорченный отказом. Донна Хосефа известная гордячка, но разве это не распаляет чувства?
- И все же я настаиваю. К тому же, у меня дела к вашему батюшке, так что все сложилось удачно. Для вас и для меня.
Чернокожие рабы подняли носилки. Алая кисея упала прозрачным пологом, плеснув в воздухе прощальной зарницей тому, к кому так стремилось сердце донны Хосефы…

9

Покидая церковь, приватир Парго держался в отдалении от своей прекрасной дамы. Их снова будто бы ничего не связывало, хоть рука Амаро еще хранила тепло девичьих пальцев, а внутренний голос вновь и вновь повторял данные Хосефой обещания.
И день, и ночь. Всегда.
Всегда? Так не бывает! Бывает здесь и сейчас, сегодня, завтра, через неделю…
Он невольно сбился с шага, завидев подле носилок донны статного и безусловно уверенного в себе идальго. Разговора пират не слышал, но зато прекрасно видел, как слуги подвели мужчине коня, и незнакомец, забравшись в седло, потрусил рядом с носилками. Вот вам и всегда!
Ему не в чем было упрекнуть возлюбленную. Вот только знатная девица на выданье ничего в своей жизни не решает и своей судьбой не распоряжается. И претенденты на руку донны Хосефы Марии, до сего дня Амаро неведомые и толпящиеся неприятными тенями где-то на задворках его воображения, теперь обретали плоть и кровь.
«Проклятье! Господи, прости мне мое богохульство на церковном пороге, но тысяча раз проклятье!»
Рука пирата непроизвольно сжалась на эфесе шпаги, но в следующий миг здравомыслие возобладало. Безнаказанно убивать ему было позволено только в море, и только врагов испанской короны. Тут, на берегу, он, простолюдин, не сможет даже вызвать такого вот напыщенного индюка на поединок. Не говоря о том, чтобы спровадить его на небеса. Шпага - не выход, а если и выход, то это путь окончательно отчаявшегося человека, а таковым приватир Парго еще не был. Все же Хосефа обещала свои мысли и мечты ему, а не тому наглецу, что увязался сопровождать ее до дома.

Дон Гонзаго Рецио де Куэндо-и-Зальдавар был, между тем, не просто наглецом. Он полагал себя наиболее вероятным супругом красавицы Хосефы. Богат, знатен, еще далеко не стар. Первую жену этот идальго привез из Испании, но семейное счастье его было недолгим, бедняжку тут же свела в могилу лихорадка, чье коварство было неизменно безжалостным по отношению к пришельцам из старого света. Но «гаванская роза» Хосефа - совсем иное. Кровь с молоком, весь сладострастный зной юга, заточенный в прекрасный сосуд юности и смирения. Гордячка? Превосходно, что такое испанка без гордости и норова?
Куда хуже было то, что дон Гаспар неучтиво затягивал с окончательным решением, пеняя на войну и возраст дочери. Дон Гонзаго понимал, на что надеется Вальдеспино: замужество Хосефы Марии в Испании. Но до Испании нынче так просто не добраться, Боже, благослови англичан и морской разбой!
- Донна Хосефа, ваша скромность превыше всяких похвал, - красавица скрылась от него в тени носилок, отгородившись кисейной завесой, но поклонник продолжал говорить, прекрасно понимая, что девушка его слышит. -  Завтра же я пожертвую… На нужды церкви, пускай она станет достойной вас своим убранством.
Через улицу метнулась стайка черномазой ребятни, оборванцы окружили было носилки с намерением выпросить несколько монет у знатных господ, но дон Гонзаго с отвращением замахнулся на ближайшего попрошайку плетью, а остальных мигом разогнали его слуги.
- Чернь окончательно распоясалась, не боится ни бога, ни закона. Война их распустила, каждый бандит теперь мнит себя героем, если прирезал хотя бы одного англичанина. И нам приходится с этими мириться.
«Иначе англичане перережут нас»
Последнее рассуждение звучало не слишком мужественно, поэтому дон Гонзаго не стал произносить его вслух.
- Все ли благополучно в вашем семействе? Все мы несем убытки от этой войны, надеюсь, дон Гаспар не слишком этим огорчен.

10

Дону Гонзаго Хосефа отвечала односложно. Да, отец огорчен. Нет, не слишком. Пожертвование на нужды церкви? Дон Гаспар очень добр, Господь не оставит его за щедрость.
Про себя же она с отчаянием думала о том, что если назойливый поклонник решит теперь ждать ее в Иглесия де Нуэстра, то ей и Амаро Парго будет невозможно там встречаться. А где, если не там?
- Донна Хосефа, донна Хосефа!
За носилками бежала служанка.
- А я вас потеряла!
- Твоя госпожа под моей защитой, - усмехнулся в усы идальго, отметив, что у госпожи и служанка хороша.
Вздохнув, Хосефа пожалела, что нынче попалась на глаза дону Гонзаго, и, когда они вошли в дом, торопливо попрощалась и скрылась от его самодовольного, многозначительного взгляда на женской половине.

- Вы пришли не одна, Хосефа? – с любопытством осведомилась донна Лоренца, красующаяся перед зеркалом в новых серьгах.
- Меня проводил дон Гонзаго де Куэндо-и-Зальвадар, - коротко ответила девушка, не желая вдаваться в подробности. – Я устала и пойду к себе.
- Конечно, милая Хосефа. Вы очень бледны. К сожалению, сегодня все чувствуют себя дурно, вот и ваш брат… - донна Лоренца многозначительно покачала головой.
Но ее падчерица не стала слушать новости о брате, а жаль, Лоренце нашлось бы что ей рассказать.

Беседа с отцом и мачехой закончилась для дона Августо тем, что он ушел из дома даже не дожидаясь вечера. Каждая попытка как-то объяснится с доном Гаспаром и заставить его посмотреть на мир его, Августо, глазами, заканчивалась ссорой, еще более громкой, чем предыдущая.
- Вы сами не жили, дон Гаспар, и мне не даете жить! – выпалил он в сердцах.
- Мальчишка! Да что ты знаешь о жизни!
- Вашими стараниями – ничего!
- Вернись немедленно, - стукнул кулаком по столу достойный потомок конкистадоров, но нет. Негодный щенок, непочтительный и глупый, не стал возвращаться, чтобы выслушать все, что хочет сказать ему отец.

В кабаке «Дама Фортуна» его знали, знали и наверху, в маленьких беленых комнатушках, похожих на кельи, вот только обитали там совсем не монахини. Но идти туда было еще рано, и Августо сел в углу, мрачно нахмурившись.
- Вина, - крикнул через зал.
На молодом лице с тонкой порослью усов обозначились резкие складки, делая его старше, брюзгливее… ничто так быстро не старит юность, как несбывшиеся надежды.

11

- «Дама Фортуна».
Осведомитель, приставленный тенью к Вальдеспино-младшему, честно отрабатывал свои монеты.
- И давно?
- Как только он за стол, я сразу к вам. Но сеньор там и останется, не сомневайтесь. Уже не первый раз провожаю…

Амаро перекинул через плечо перевязь со шпагой и выбрал кошель потолще. Брата Хосефы отец, кажется, не стесняет в средствах, но за чужие дублоны с удовольствием выпивают даже первые богачи столицы.

Шпион не солгал. На счастье Парго молодой идальго еще не поднялся наверх, напиваясь в одиночестве то ли для куражу, то ли по необходимости как следует залить вином свое раздражение.
- Дон Августо?
Приватир старательно изобразил доброжелательное изумление, а вот удивление на лице юноши выглядело совершенно искренним.
- Маэстро Парго! - Он вскочил, приветствуя Амаро, пошатнулся и рухнул обратно на скамью. Что ж, видно, что сеньор не теряет время даром.
- Не ожидал, что вы посещаете… подобные заведения… - выдавил он, неуверенно взмахнув рукой. Амаро предпочел трактовать этот жест, как приглашение присоединиться к кутежу, и присел напротив.
- Отчего бы мне не бывать в подобных заведениях? - поинтересовался он, делая знак дрейфующей мимо девице с призывно-обнаженными смуглыми плечами.
- Потому что вас любят за то, кто вы есть, - с хмельной откровенностью посетовал Августо. - А тут кругом продажные женщины, продажное веселье, продажное облегчение. Всем наплевать, кто я такой. Даже такой неудачник, как ваш покорный слуга, может заплатить… и на одну ночь сделаться героем и всеобщим любимцем.
Лицо приватира на мгновение застыло. На то самое мгновение, когда он вообразил, что Августо знает про него и его сестру. Мальчишка мог бы стать его союзником. Во многом. Но только не в этом.
Но по мере того, как захмелевший идальго сыпал жалобами, Парго успокаивался.
Парень ничего не знает и ни о чем не догадывается. У него свои беды.
- Удача переменчива. Кто не рискует, тот хотя бы дольше живет, дон Августо, - заметил он, подливая юноше из следующего  поднесенного к их столу кувшина. - Завтра я ухожу в рейд, кто знает, чем это закончится.
- В рейд?! - воскликнул Августо, и в голосе его слышалось откровенное отчаяние. - А я… Я никуда не ухожу, поеду на плантацию тюки пересчитывать. Я знаю, что вы пытались мне помочь, маэстро. Все пытались мне помочь, даже донна Лоренца. И все без толку.
- Этот бой еще не проигран, - откликнулся Амаро. - Вы уверены, что вам стоит так много пить? Как вы покажетесь на глаза отцу в таком виде?
- Плевать! - попытался бахвалиться юноша. И внезапно сник. - Я пройду через потайную калитку в саду. Отец не снизойдет до того, чтобы дожидаться меня у дверей мой спальни. А остального он просто не увидит.
«Я не ошибся, у Авусто есть свой ключ от калитки. Прости, друг мой, но сегодня тебе придется с ним расстаться».

12

Когда не помогает вино, то помогают женщины, хотя и это правило не всегда действенно, но дон Августо уже не в первый раз искал вот такого вот утешения в своих горестях. Близких друзей у него не было, так, несколько приятелей, но разве они поймут его? Нет. А вот приватир Парго поймет. Значит, приватир его друг, настоящий друг! Так мыслил непослушный сын дона Гаспара и радовался, что случай привел сегодня Амаро Парго в это заведение, не подозревая, конечно, о подоплеке этого визита...
А тем временем, женщины, те женщины что живут от ночи до ночи, как яркие бабочки, не заглядывая в день завтрашний,  одна за другой спускались по лестнице, под одобрительными взглядами хозяина. Сегодня удачный день. Дон Августо, если приходил, то оставался на всю ночь и щедро платил, а уж Амаро Парго в Гаване знала каждая кошка, и одноглазый толстяк подмигнул смуглянке, которую поманил к себе капитан «Аве Марии». Может и еще кто заглянет. Его заведение не обходили стороной...
Смуглянка с голыми плечами присела на скамью, ласково, как кошка, прижавшись к приватиру бедром. Но господ-то двое, и к столу тут же поспешила вторая, темноглазая мулатка с капризным личиком и пухлыми губами.
- Дон Августо! Я скучала! – проворковала она, ревниво поглядывая на товарку.
Такие вот молодые, благородные, хорошо одетые – настоящее сокровище для местных куртизанок… За них и драки случались между девицами. Это куда лучше чем матросня после удачного рейда, пропивающая все в один присест, хватающая девиц без разбору. Хотя «дама Фортуна» была приличным заведением, но и туту подобное случалось.
- Вы грустите, дон Августо? Хотите, мы развлечем вас и вашего друга? Я станцую, а Мария споет!
Рука мулатки прошлась по колену дона Августо, поглаживая под столом, намекая на то, что танцы могут быть очень разными… например, наверху, в ее комнате.

Августо приобнял девушку за плечи, поцеловал в шею. Горячая кожа пахла пряно и остро, цветами и мускусом.
- Мой отец будто никогда не был молодым, - пожаловался он Амаро Парго. – Он уже родился стариком. А я хочу жить! Возьмите меня с собой, маэстро! В рейд. Может быть, тогда отец поверит, что мне можно доверить корабль.
- Вы такой храбрый, дон Августо, - промурлыкала мулатка.
Ее подруга, со смуглыми плечами, красовалась подле приватира, то и дело стараясь прижаться  к нему своими пышными прелестями, не скованными корсетом и девичьей скромностью
- Еще вина? – любезно поинтересовался одноглазый хозяин, появившись у их стола.
- Еще! – согласился дон Августо. – И… ну, еще чего-нибудь. Пей, красавица, - налил он вина своей случайной подружке.  – Правда, дон Августо, красивые девицы в «Даме Фортуне»? Их нарядить, так будут не хуже моей мачехи или Хосефы.

13

Последнее сравнение заставило Амаро поморщиться. О мачехе свой дон Августо мог болтать, что угодно, и может быть даже оказаться прав. Но о собственной сестре, чью честь он должен беречь, как зеницу ока… Вот неблагодарный щенок!
Удивительное дело, впервые приватир был в чем-то согласен с доном Гаспаром, хотя вряд ли подобное польстило бы надменному плантатору.

- Я возьму вас в рейд, дон Августо, - сказал он тихо. - Шлюпка будет ждать вас в порту в десять утра. Ждать ровно пять минут. Если у вас хватит решимости пойти против отцовского решения… И если вы вообще вспомните завтра о сегодняшнем разговоре, - Парго пожал плечами, наблюдая за тем, с какой жадностью молодой человек глотает вино.
- Не позволяй ему напиваться, красавица. Иначе он парня не будет никакого проку наверху, - посоветовал пират мулатке, поднимая горящий взгляд на ластящуюся к нему Марию. Нет, она ничуть не похожа на Хосефу, как ее не наряжай. И в то же время она женщина, из плоти и крови. Амаро чувствовал, что и его кровь вскипает против воли, а его плоть откликается на незамысловатые ласки смуглянки, повинуясь не сердечному чувству, а простому животному зову.
- Что ж, спой нам, Мария, я с удовольствием послушаю.

Где-то в стенах достойных домов достойных семейств набожные и стойкие к искушениям испанки молились и перебирали четки, а их не менее стойкие мужья исполняли супружеский долг буквально. Как долг. Но это были традиции Старого Света, а южное звездное небо, опрокинувшееся над Гаваной, шум волн, ночные ароматы тропиков шептали совсем об ином. И люди, что слышали этот знойный шепот,  жили иначе и поступали иначе.

Мария грациозно повела плечом так, чтобы белая сорочка соскользнула еще ниже, взяла гитару, прошлась смуглыми пальцами по струнам, прислушиваясь к звучанию инструмента. Каждое ее движение было наполнено негой и обещанием страсти, не знающей приличий и призирающей любые приличия. А голос оказался неожиданно низкий, грудной, такой, от которого мужчинам хочется кричать, хохотать и совершать безумства.
Ее товарка вскочила, ловко выскользнув из объятий дона Августо, и многообещающе подоткнула юбку, обнажив стройные ноги.
Они обе были немного дикарки, дочери мира белых господ и черных рабов.
- Эй куда же ты, вернись, - запротестовал Августо. - и попытался вкочить следом за мулаткой.
- Пусть танцуют, - удержал его Амаро. - Учитесь любить женщин не потому, что вам плохо. А потому, что вам хорошо. Смотрите, какова бывает страсть. Не та, что от обиды, а так, которая есть свобода.

14

Под низким сводчатым потолком таверны пели иные песни, нежели в благородных домах  Гаваны. Тут не было места прочувствованным романсеро о храбрых кабальеро и прекрасных женщинах на балконе. Тут пели откроенным языком об откровенном. Не о любви, а о желании, не о страдании, а о радостях. Низкий голос Марии был как вино, горячее вино, так же дарил короткое опьянение и не только тем, кто слушал, но и самой певице. Она пела, закрыв глаза…
Ей было-то всего шестнадцать, и уже год, как она работала у хозяина «Дамы Фортуны», но женщинами под знойным небом Гаваны становятся рано, рано созревают и рано вянут, особенно такие, как она.
- … И в ночь вступлю я нагою, и ложе жасмин нам застелет, когда я стану твоею…

А ее подруга танцевала, встав на скамью, ловко переступая маленькими босыми ступнями. Из-под юбки мелькали колени.
Дон Августо, услышав от приватира «я возьму вас в рейд» притих, но потом не выдержал, налил себе еще вина, на этот раз, чтобы запить эту новость, от которой сердце билось, как бешенное.
Маэстро верит в него. И отцу придется поверить, когда они вернутся! Отец еще будет гордиться им – единственным сыном и наследником! И Хосефа. Вернее, ее муж, будет гордится родством с братом Хосефы.

Будущее, казавшееся дону Августо мрачнее тучи, начинает расцветать всеми красками.
- Вы не пожалеете, - чуть заплетающимся от волнения и вина языком, заверил он Амаро Парго. – Я вас не подведу!
- … забудь обо всем, что было, не думай о том, что будет, когда я тебя забуду, луна нас с тобой рассудит.
Мария отложила гитару, прижимаясь к Амаро Парго горячим плечом, подставляя губы для поцелуя.

15

Едва песня отзвучала, мулатка снова бросилась к молодому дону, зажигательный страстный танец требовал продолжения совсем иного рода.
- Пойдем. Ну, пойдем же. Наверх, - зашептала она, обвивая теплыми руками шею Августо. - Ты хочешь забыться? Ты забудешь обо всем на свете, обещаю!
Юноша поднялся, влекомый той извечной мужской жаждой, что не утолить вином. И Амаро коротко ему позавидовал. Потому что сам он был болен любовью, и эту рану могла исцелить только та, что нанесла ее.

- Ты даже не поцелуешь меня? - удивилась Мария. Желая знать все ответы наверняка, она оседлала колени Парго, прижалась к нему, запустив ловкие, без труда покоряющие струны пальцы в черные, непокорно вьющиеся волосы приватира. Она чувствовала его желание, видела свое отражение в его глазах. И все же нет?
- Что с тобой? - спросила жрица любви. - Я думала, это с ним что-то не так, - она тряхнула копной смоляных волос, кивая на уходящего с мулаткой Августо. - А оказывается, с тобой.
- Я не ищу счастливого забытья.
- А… Понимаю. В твоем сердце живет другая.
Мария беспечно улыбнулась. У многих приходящих сюда были другие. Жены, возлюбленные. В Гаване или других местах. Разделенные с ними временем и морем, мужчины искали дешевых объятий и блаженного похмелья. Зачем этот мужчина мучает себя?
- И ты никогда с ней не был, - продолжала гадать Мария.
- Это не твоя забота, красавица, - отрезал Амаро. - На, возьми, - он вложил в смуглую ладонь тяжелый золотой дублон. - Пойдешь наверх третьей. К молодому идальго.
- Не думаю, что это понравится Долорес, - выдохнула та, касаясь губами щеки Парго.
- Зато понравится дону Августо. И мне. У него есть ключ, Мария. И ты принесешь этот ключ.

- И это все? - ночная бабочка удивленно отстранилась, рассматривая его. За воровство у гостей в «Даме Фортуне» наказывали жестоко. Но ключ - не кошелек, зачем он нужен шлюхе? К тому же нежелание мужчины дать волю своему желанию завораживало ее. Что нужно сделать, чем приворожить, чтобы тебя так полюбили?
- Хорошо, я принесу тебе ключ, - прошептала она. - Но за него ты расплатишься со мной. Не золотом.
- Кажется, мы стоим друг друга, - на этот раз Амаро поцеловал ее. И целовал долго и жадно, покуда хватало дыхания.
- Отпусти, - наконец, взмолилась Мария. - Отпусти сейчас же, иначе я не пойду к тому, другому…

16

Дон Августо позволяет себя увести, потом повалить на кровать, потом снять с себя камзол и рубаху… Ему обещают забвение и он тянется за ним к губам красивой мулатки, забывая, что платит за него из отцовского кошелька. А потом губ стало больше, и рук, и ласк. Августо закрыл глаза, отдаваясь этому ощущению. Как сказал приватир Парго? Любить женщин, потому что хорошо? Сейчас это было именно так. Парой слов капитан «Аве Марии» поднял его из ада в рай, и мысленно дон Августо клялся, что у маэстро Парго не будет на этом свете друга вернее и надежнее.
Клятвы, клятвы… сколько их было дано, а сколько будет? И почти все они развеяны пеплом по ветру…
Мария хорошо помнит, зачем она здесь. Вовсе не для того, чтобы соперничать с Долорес. Той нравятся мальчишки? Пусть нравятся. Марию неудержимо влечет тот, кто остался в зале, кто заплатил ей золотом и поцелуем пообещал еще более желанную награду. Но для этого ей нужен ключ…
К счастью, Долорес не заподозрила ничего дурного, решила, что отвергнутая вторым кабальеро Мария ищет для себя утешения. И ловкие пальцы девушки скользили по телу Августо…

Ключ нашелся в кармане камзола, там же лежал кошель с монетами, но Мария его не тронула, сжала ключ в ладони, подобрала юбку и выскользнула из комнаты, предоставив Долорес завершать начатое.
Нахмурившись, девушка принялась разглядывать ключ. Разгадать эту тайну ей, конечно, не под силу, во всяком случае, сейчас, но кто запретит строить догадки? Связан ли этот ключ с той женщиной, что засела занозой в сердце этого красавца? Такого статного, властного, горячего… Мария даже поежилась, вспоминая поцелуй. Ключ был тяжел… от двери? От дома? От комнаты? От спальни, где его будет ждать она? И почему этот ключ у дона Августо?
Золотой дублон – щедрая плата. За это золото она может выкупиться у хозяина «Дамы Фортуны», и выкупилась бы, если бы ей было куда идти… Но на какое то мгновение Мария почувствовала искушение вернуть его туда, откуда он был взят и сказать, что не нашла. мимолетная, женская ревность… Но Мария усмехнулась этим мыслям.

- Вот. То, что вы хотели.
Девушка вложила ключ в ладонь мужчины, и накрыла своей – горячей, ждущей. Ревность не для таких, как она. И любовь. Любят красивых и благородных, а приходят все равно к ним, сюда…

17

- Спасибо тебе. Идем наверх.
А потом были выбеленные стены, простое черное распятье в изголовье низкой кровати, распахнутые на ночь ставни, окно, затянутое сеткой от мошкары, в которой трепыхались ночные мотыльки. Море дышало из темноты прохладой, острый серп луны цеплялся за шпиль собора святого Христофора. Бог был высоко, любовь далеко, а  женщина страстно выгибающаяся под весом распаленного страстью мужского тела - рядом. И сейчас она была смыслом движения, ответом на все вопросы мироздания, началом и концом пути. А когда этот путь был пройден, блаженное опустошение и усталость накрыли Амаро, подобно плащу святого Мартина, который тот разделил с нищим.

Уже под утро ему пришлось вести дона Августо домой. Тот все еще был пьян, и даже пьянее, чем тогда, когда уходил с мулаткой. Пошатывался, опираясь на плечо Парго, и беспрестанно о чем-то говорил, мечтал вслух о подвигах, о том, как первый бросился на абордаж. И только у калитки немного вернулся в реальность, начал неуверенно ощупывать камзол.
- Его нет. Ключа, - сообщил растерянно и недовольно. - Кошелек цел, а ключа нет.
- Наверное, выпал, когда красотка раздевала вас. Такое случается. Придется воспользоваться парадным входом.
- Да, придется…
Дон Августо не слишком этому огорчился, он был так пьян, что уже не боялся отца.

Избавившись от попутчика, Амаро вернулся к стене. Ключ поворачивался в замке легко, а петли были тщательно смазаны, чтобы своим скрипом не будить ненужных свидетелей не слишком приглядного вида их молодого господина, возвращающегося с очередного кутежа. Приватир открыл калитку и прислушался. Не спускают ли в этом доме собак на ночь? Многие знатные господа так поступали. Но нет, если сын не опасается пользоваться этой дверью, значит, и отец его не слишком стережет свой сад.
Итак, путь был свободен.
Снова увидеть ее, говорить с ней. И быть может, не только говорить.
Амаро тихо застонал. Желание просыпалось в нем от одной только мысли о Хосефе, словно и не было тех нескольких часов в объятьях Марии, счастливой усталости и умиротворения плоти.
Нет, он не пойдет в сад. Не сейчас, не этой ночью.
Парго казалось, что едва взглянув на него, дочь дона Гаспара догадается, что его «навсегда» и суток не продлилось. И не станет слушать пустых слов о том, что то, что бывает со шлюхами, не измена.
Стиснув зубы, мужчина запер заветную дверь и торопливо зашагал в порт. К той единственной женщине, что прощала ему все и принимала любым. На свое судно.

Августо де Вальдеспино-и-Бьера проснулся поздно, тяжелые портьеры на окнах спальни были  с вечера задернуты, и полумрак обманул его чувство времени, а тяжелая с похмелья голова требовала только одного - тишины и покоя.
Колокол ударил громом небесным, расколов мутные сны. Молодой идальго вскочил с кровати, изрядно напугав престарелого чопорного слугу стоном: «Который час?!»
- Десять, ваша милость.
- Нет! О нет, нет же!
«Лодка будет ждать вас пять минут…»
Уже понимая, что все потеряно, но еще отказываясь в это поверить, юноша натянул рубаху и панталоны, схватил шпагу и, сломя голову, бросился на конюшню.
Но когда он, растрепанный и запыхавшийся, едва не загнав коня, примчался на пристань, паруса четырех приватирских судов уже белели на траверзе форта Эль Морро. Три испанских флага и один французский трепал свежий ветер, и догнать уходящих в рейд капитанов мог разве что реющий в поднебесье фаэтон.

\Эпизод завершен\


Вы здесь » Рыцарские истории » Сезон ураганов » Не святые. Глава третья